Боевая вахта водников.
Мы радовались, что наши войска бьют немцев, но на душе было неспокойно. В город все больше и больше стало поступать раненых бойцов. Все административные здания были превращены в госпиталя. С фронта на санобработку, переформировку и отдых прибывали неукомплектованные воинские части.
Как-то проходя мимо Набережного сада, на столбе около водной пристани я увидел объявление. Информации мы тогда получали мало, поэтому всякая бумажка нас интересовала. Подхожу, читаю: «...Требуются матросы, кочегары, шкиперы, разнорабочие...» И я твердо решил идти работать. Правда, порой вкрадывалось сомнение, смогу ли, выдержу ли. Ведь меня ждали трудности. Тогда очень трудно было всем, но каждый верил, что потом будет легче.
Я написал заявление и явился к начальнику судовых мастерских Максу Ивановичу Маурину. Он меня встретил приветливо. «Нам нужны люди», - сказал.
На другой день утром уже выехал на полуторке в деревню Нижние Котицы. Я сидел среди ящиков в кузове машины. На спине болтался полупустой вещмешок, в котором брякали чуть ли не на каждом ухабе ложка, кружка и котелок. К ящикам старался мешком не прислоняться, боялся раскрошить краюшку хлеба, завернутую в полотенце и белье. Это все, что могли мне дать родители.
В Котицы мы прибыли к полудню. От деревни до речки Крапивенка, в которой зимовал весь флот пристани Осташков, пробираясь пешком по протоптанным между кустов ольхи и чахлого березняка тропинкам.
Я все смотрел вперед, стараясь увидеть пароходы, но кроме снега и кустов видно ничего не было. Вскоре показался белый дымок, а затем труба и корпус парохода «Максим Горький». Это было только одно судно, которое не гасило свой котел и отапливалось. Оно служило жильем людям. Мои знакомства с жильцами зимовки начались сразу по прибытии. Это были пожилые, умудренные жизнью люди, хорошо знающие, что им надо делать и как.
С утра мы трудились, готовили флот к навигации. Работа была тяжелая – выбрасывали снег из барж, окалывали лед вокруг судов, готовили к работе судовые машины.
Плохо обстояло дело с питанием, 200 граммов хлеба и больше ничего. Стакан кипятку и ломтик подсоленного хлеба – это был наш завтрак, обед и ужин.
Здесь я узнал о судьбе селигерского флота. Когда в октябре 1941 года враг вплотную подошел к Осташкову, начальник пристани М.Г. Полагин получил указание эвакуировать его в Калинин. Все, что можно было эвакуировать, грузили в баржи и пароходы.
После погрузки весь флот с прощальными гудками выстроился в кильватер и взял курс на Калинин. Но попасть туда ему было не суждено. Сначала не было воды. Бейшлот не открывали, а без воды через пороги идти было нельзя. К тому же враг взял Ржев.
И тогда было получено указание – уничтожить флот. Но водники решили не делать этого, как бы предчувствуя, что он еще понадобится для разгрома врага. Спрятав его в излучинах речки Крапивенки, хорошо замаскировав ветвями деревьев, сами они ушли в только что организованный партизанский отряд. В боях с врагом они отдали свои жизни. И вот теперь нам, молодым подросткам, юношам и девушкам, надо было вернуть флот к жизни.
Приближался радостный день возвращения флота в город. За день до возвращения были опробованы машины на пароходе «Максим Горький». Утром 30 апреля я впервые встал на вахту. Настроение было радостное. В кочегарке приятно пахло запахом осиновых дров. Котел ожил. Единственное, что огорчало, — это перед отъездом мне и некоторым товарищам не хватило хлеба, который мы должны были получить на дорогу.
На шестах и на буксире весь флот стали выводить на фарватер и счаливать. К полудню все было готово. И вот наш «старик» - пароход «Максим Горький» взял на буксир весь селигерский флот и потянул его в Осташков. Двигались очень медленно. На буксире были теплоходы «Совет», «Каховский», «Луначарский», «Демьян Бедный», «Кропоткин», 12 деревянных барж и катер «Большевик».
На второй день мы подошли к погосту Рогожа. Караван оставили на якоре, а сами поехали за дровами. Сюда же в Рогожу нам должны были привезти хлеб, но не привезли. И вот совершенно голодные мы снова встали на вахту. Иногда я поднимался на палубу и смотрел на воду: не плывет ли по фарватеру дохлая рыбка - так хотелось есть. Но стоило спуститься в кочегарку и посмотреть на манометр, сразу забывал о голоде — ведь на буксире такой караванище. Топка на «Максиме» была огромная, дрова употребляла метровые. Поднимаешь полено, а в топку его не впихнуть — руки дрожат, в голове мутится, а работать надо. За 12 часов так устанешь, что после вахты валишься прямо в одежде на досчатую полку и спишь до своей смены.
Ну вот и Рудинский мост. При подходе к городу дали приветственные гудки. По-деловому рассредоточили весь караван.
Мы в Осташкове. Несмотря на то, что выполнили такую трудную работу, и за два дня пути во рту у меня не было ни крошки, самочувствие было хорошее, ведь мы дома.
На другой день я снова пришел на работу. И с этого момента пароход стал для меня лучше, чем родной дом. За шесть с половиной месяцев никто из членов команды ни разу не оставался дома, работали без выходных. Для нас началась новая боевая жизнь.
Была весенняя распутица. Дорог не было. В это трудное время через Селигер проходила единственная «дорога жизни», обеспечивали которую работники водной пристани.
Сначала мы плавали и днем, и ночью. Фашистская авиация нас не трогала. Но вскоре появилось первое известие. Сообщили, что бомбили теплоход «Совет».
В конце мая к нам на пароход прибыл новый капитан Иван Маркович Марков. Но плавать мне с ним пришлось недолго.
Случилось это 15 июля 1942 года. Стояла прекрасная погода, на небе ни облачка. На озере полный штиль. Ничто не предвещало беды. Но все же она случилась. С востока вышли два мессершмитта и пошли в пике на безоружный караван. Раздался треск, взрывы, надрывный вой моторов вражеских самолетов, все полетело в разные стороны. Затем небольшое затишье, пока самолеты набирали высоту, и снова все стало рваться и трещать. Разлетались дрова, щепки, куски доски. Фашисты расстреливали пароход с циничной немецкий наглостью. Летчики вели машины так низко, что видны были их улыбающиеся лица. Один из снарядов пролетел через трубу и разорвался перед капитанской рубкой. Осколки пробили навылет грудь капитана Маркова и оторвали кисть руки. Несмотря на смертельные раны, капитан не бросил штурвал и только, когда самолеты улетели, он позволил вынести его из штурвальной и отправить на катере в госпиталь, где он и скончался.
Рейс этот был закончен без капитана. В этот же день, как мы узнали позже, напротив деревни Зимник было совершено нападение и на пароход «Луначарский», который шел по курсу Котчище—Свапуще. Там был смертельно ранен капитан Хоробрых. Он не оставил пароход, и сам закончил рейс. Восемь дней врачи боролись за спасение его жизни. Но 23 июля сердце капитана Хоробрых перестало биться.
По возвращении в Осташков нас поставили на ремонт, который, через четыре дня был закончен. Теперь на пароходе были установлены два крупнокалиберных пулемета, которые обслуживались расчетами зенитчиков. Для укрепления дисциплины и порядка на пароход прибыл комиссар. И с этого момента вся работа проходила под его непосредственным руководством.
20 июля, взяв груженые баржи, мы отправились в рейс на Свапуще. Когда стали огибать полуостров Коровий, я сменился с вахты. Со стороны Новых Елец показались два мессера. Они шли на большой высоте и улетели в направлении к городу. Я спустился в каюту и расположился отдыхать. Но через некоторое время прозвучала боевая тревога. Расчеты бросились к пулеметам. Оказывается, самолеты зашли со стороны солнца и вернулись к нам.
На палубе была страшная картина — из двух расчетов все были убиты. Пулемета на первой площадке не было, его срезало огнем противника. На втором пулемете в живых был только командир — он в упор расстреливал пикирующего на пароход мессера. Самолет задымился и пошел в сторону фронта.
В тот момент, когда шло единоборство между самолетом и пароходом, кочегар Василий Федорович Соломонов выскочил на палубу, помог своему отцу перерубить буксир, и направил пароход на берег. Так машина была спасена. На следующий день стаскивать нас приехали теплоход «Совет» и два военных катера. К полудню мы были на плаву. И получили указание — плавать только ночью. Дождавшись темноты, мы продолжили рейс и доставили грузы в Свапуще.
Так за повседневной работой мы не заметили, как кончилась навигация. А вскоре и весь флот был законсервирован на зимнюю стоянку.
Я пошел учиться в девятый класс. Наша школа находилась на улице Орловского. Окна в ней были заложены кирпичом, а верхние фрамуги оставлены для света. Чернила мы держали под пальто, иначе они замерзали. В классе были в основном девочки и только четыре мальчика. В конце декабря во время занятий на уроке географии, который вела Наталья Ивановна Пухтина, в класс вошли директор школы и человек в военном. Они вручили нам призывные повестки в Советскую Армию. 10 января 1943 года родители и девочки класса проводили нас на фронт. И мы стали бойцами действующей армии.
Б. КАРПОВ,
учитель.
На снимке: картина Б.Ф. Карпова.
